Смерть в Лиссабоне - Страница 110


К оглавлению

110

Когда мать открыла ему дверь, она вскрикнула, и на ее крик из спальни выглянул отец. Сестра взяла плащ и пошла наливать ванну для брата. Зазвонил телефон. Отец взял трубку. Зе с матерью молча смотрели, как тихо и серьезно говорит по телефону полковник, глядя в пол и избегая смотреть им в глаза. Отец положил тяжелую трубку. В дверях появилась сестра.

— Генерал Спинола, — сказал отец негромко, с важностью, дабы донести всю значимость события, — попросил меня отправиться в казармы на Ларгу-ду-Карму. Там находятся премьер-министр Каэтану и весь его кабинет, и он поручил мне попробовать убедить правительство без всяких условий сдаться и сложить полномочия.

— Ты знал обо всем этом? — спросила жена голосом, дрожащим от страха за себя и детей. Что будет, если переворот обернется поражением?

— Нет, я не знал, как не знал и генерал. Очевидно, организаторами переворота выступили младшие офицеры. Но генерал знает, что Каэтану не захочет сдаться. Премьер-министр не желает, чтобы власть захватила чернь.

— То есть коммунисты, — сказал Зе.

— А чем занимался ты? — Полковник зорко оглядел испачканного в крови сына.

— Я находился возле Управления МПЗГ, когда они открыли огонь по людям. Были пострадавшие. Одного мы отвезли в больницу.

Мать опустилась на стул.

— Но генерал сказал, что жертв нет.

— Ну, можешь передать ему, когда увидишь, что на Руа-Антониу-Мария-Кардозу жертвы были, и не одна.

— В больницу, когда ты там был, привозили еще раненых?

— Меня заперли, чтобы я не мог уйти.

Полковник кивнул; он хмурился, но с улыбкой глядел на сына.

— Ты останешься здесь и позаботишься о матери, — сказал он. Притянул к себе дочь и поцеловал ее в голову. — Не покидайте квартиры, пока я не скажу, что опасность миновала.

— Ты это увидишь, — сказал Зе. — Народ танцует на улицах.

— Мой сын… коммунист, — сказал полковник и покачал головой.


В двенадцать тридцать в камеру Фельзена в тюрьме Кашиаш вошел охранник с едой. Поднос он поставил на койку. Все утро тюрьма гудела. Политические вновь и вновь запевали антифашистские песни, и охрана давно уже оставила попытки их утихомирить.

— Ничего мне не расскажете? — спросил Фельзен.

— Ничего для вас интересного, — ответил охранник.

— Я спросил, потому что атмосфера в тюрьме сегодня какая-то другая.

— Некоторые наши друзья, возможно, скоро покинут эти стены.

— Да? Почему это?

— Просто маленькая революция… Но, как я и сказал, ничего для вас интересного.

— Спасибо, — сказал Фельзен.

— Nada, — ответил охранник. — Не стоит.


Шагая по коридору родильного отделения вслед за медицинской сестрой больницы Сан-Жозе, сеньор Акилину Оливейра имел все основания чувствовать себя счастливым. Ему сообщили, что четвертый его ребенок — мальчик, весом три семьсот и совершенно здоровый. Протискиваясь во вращающиеся двери, сестра сыпала словами и, казалось, вовсе не ждала его ответа:

— …четверо убитых и трое раненых. Вот что они говорят в «скорой», всего четверо. Невероятно! Я поверить не могу. На Террейру-ду-Пасу и Ларгу-ду-Карму танки, но они не стреляют. Просто стоят. Солдаты взяли под стражу агентов МПЗГ, но не для того, чтобы их судить, а для их же безопасности. А еще солдаты… сама я этого не видела, но так говорят, сунули в ружейные дула красные гвоздики, чтобы всем было ясно, что стрелять в народ они не будут, а хотят лишь дать людям свободу. Только четверо убиты за всю ночь, хотя танки на улицах и военные корабли на реке. Согласитесь, это невероятно! Вы знаете, сеньор доктор, я никогда и не мечтала, что настанет время, когда я смогу гордиться, что я португалка, и вот оно настало!

Она распахнула дверь и впустила адвоката в палату, где за ширмой, отделявшей ее от других рожениц, лежала его жена. Поскользнувшись на навощенном паркете, он вынужден был схватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. Прошел за ширму. Жена приподнялась на кровати, встревоженная.

— Ты не ушибся? — спросила она.

— Чуть не растянулся на полу, — сказала сестра. — Говорила я им, что не надо натирать пол до такого блеска! Нам-то ничего, но посетители в кожаной обуви могут упасть. Вы уже решили, как назовете ребенка?

— Пока нет.

— Но день-то его рождения вы запомните хорошо.


Анна Роза Пинту сидела с матерью в кухне. Они держались за руки и, плача, глядели на трехлетнего Карлуша, игравшего на полу. День не задался: утром ее не пустили на паром, чтобы переправиться в Лиссабон для консультации с педиатром. Ей указали на «Алмиранту Гагу Коутинью» с пушками, нацеленными на город, и она, испуганная, отправилась домой.

Позже, уже к полудню, отец Анны Розы пошел на первое открытое собрание Португальской компартии в порту Касильяш на южном берегу Тежу. Анна Роза с матерью надеялись, что он принесет оттуда весть об освобождении из тюрьмы Кашиаш политических заключенных.

Маленький Карлуш никогда еще не видел своего отца. Его мать была на шестом месяце, когда после разгона профсоюзного митинга на верфи отца увезли за реку на допрос. Спустя две недели после рождения сына Анна Роза узнала, что муж ее приговорен к пяти годам заключения за нелегальную политическую деятельность.

Они прождали весь день и, когда уже сумерки превратились в ночь, услышали стук в дверь. Анна Роза высвободила руку из материнской руки и пошла открыть дверь. Мальчишка передал ей записку и поспешно, не став ждать ответа, убежал. Она прочла записку, и слезы, за день успевшие высохнуть, опять градом полились по ее щекам.

110